Неточные совпадения
—
Зардевшись, словно
девушка,
Сказал из сердца самого
Григорий — и
ушел.
—
Уйди, Дуняша, я позову тогда, — сказала Кити. — Что с тобой? — спросила она, решительно говоря ему «ты», как только
девушка вышла. Она заметила его странное лицо, взволнованное и мрачное, и на нее нашел страх.
Брезгливо вздрогнув, Клим соскочил с кровати. Простота этой
девушки и раньше изредка воспринималась им как бесстыдство и нечистоплотность, но он мирился с этим. А теперь
ушел от Маргариты с чувством острой неприязни к ней и осуждая себя за этот бесполезный для него визит. Был рад, что через день уедет в Петербург. Варавка уговорил его поступить в институт инженеров и устроил все, что было необходимо, чтоб Клима приняли.
Вошла тоненькая, стройная
девушка с толстой косой, принесла стеклянный кувшин молока и быстро исчезла, —
ушел и Захарий, сказав...
Климу хотелось отстегнуть ремень и хлестнуть по лицу
девушки, все еще красному и потному. Но он чувствовал себя обессиленным этой глупой сценой и тоже покрасневшим от обиды, от стыда, с плеч до ушей. Он
ушел, не взглянув на Маргариту, не сказав ей ни слова, а она проводила его укоризненным восклицанием...
Ушли и они. Хрустел песок. В комнате Варавки четко и быстро щелкали косточки счет. Красный огонь на лодке горел далеко, у мельничной плотины. Клим, сидя на ступени террасы, смотрел, как в темноте исчезает белая фигура
девушки, и убеждал себя...
Ушли. Луна светила в открытое окно. Лидия, подвинув к нему стул, села, положила локти на подоконник. Клим встал рядом. В синеватом сумраке четко вырезался профиль
девушки, блестел ее темный глаз.
Он усердно тянул ее за юбку, в то время как сторонники домашних средств наперерыв давали служанке спасительные рецепты. Но
девушка, сильно мучаясь, пошла с Грэем. Врач смягчил боль, наложив перевязку. Лишь после того, как Бетси
ушла, мальчик показал свою руку.
— Pardon, cousin, я оденусь! — сухо сказала она и
ушла с
девушкой в спальню.
Кроме томительного ожидания третьей звезды, у него было еще постоянное дело, постоянное стремление, забота, куда
уходили его напряженное внимание, соображения, вся его тактика, с тех пор как он промотался, — это извлекать из обеих своих старших сестер, пожилых
девушек, теток Софьи, денежные средства на шалости.
— Видишь, на том уроке, которого я не бросил, семейство дрянное, а в нем есть порядочная
девушка. Хочет быть гувернанткой, чтоб
уйти от семейства. Вот я ищу для нее места.
— Вы, вероятно, удивляетесь, что встретили меня на этом бале? — спрашивала
девушка, когда Лоскутов
ушел.
«Недаром Костя
ушел из этого дома», — не раз думала
девушка в своем одиночестве и даже завидовала брату, который в качестве мужчины мог обставить себя по собственному желанию, то есть разом и безнаказанно стряхнуть с себя все обветшалые предания раскольничьего дома.
Иногда в голове
девушки мелькала предательская мысль —
уйти из отцовского дома потихоньку; но против такого бегства возмущалась ее простая, открытая душа.
Хворала я долго в монастыре одном. Женский монастырь. Ухаживала за мной одна
девушка, полька… и к ней из монастыря другого — около Арцер-Паланки, помню, — ходил брат, тоже монашек… Такой… как червяк, всё извивался предо мной… И когда я выздоровела, то
ушла с ним… в Польшу его.
И что-то всем стало невесело. Недолго гостили парни у Мироновны,
ушли один за другим, и пришлось
девушкам расходиться по домам без провожатых; иные, что жили подальше от Ежовой, боясь, чтобы не приключилось с ними чего на дороге, остались ночевать у Мироновны, и зато наутро довелось им выслушивать брань матерей и даже принять колотушки: нехорошее дело ночевать девке там, где бывают посиделки, грехи случаются, особливо если попьют бражки, пивца да виноградненького.
Раз дядя из дома выгнал купчика, завладевшего сердцем
девушки, и она в тоске и слезах
ушла в скиты и сыскала там радушный приют в Манефиной обители.
Судили, рядили обо всех окольных, про ближних и дальних, старух и стариков, про женатых и холостых, про красных
девушек и молодых молодушек: всем косточки перемыли, всем на калачи досталось, — известное дело, от пересудов, да напраслины, да сплеток ни пешком не
уйти, ни на коне не уехать.
— Долго ли вы, команда беспорточная, с капустой возиться будете? — покрикивает она на сенных
девушек, — за пряжу приниматься давно пора, а они — на-тко! —
ушли в застольную да песни распевают!
Раннее утро, не больше семи часов. Окна еще не начали белеть, а свечей не дают; только нагоревшая светильня лампадки, с вечера затепленной в углу перед образом, разливает в жарко натопленной детской меркнущий свет. Две
девушки, ночующие в детской, потихоньку поднимаются с войлоков, разостланных на полу, всемерно стараясь, чтобы неосторожным движением не разбудить детей. Через пять минут они накидывают на себя затрапезные платья и
уходят вниз доканчивать туалет.
Лихонин повторил ей свое распоряжение и дал рублевую бумажку. Но старуха не
уходила, толклась на месте, сопела, жевала губами и недружелюбно глядела на
девушку, сидевшую спиной к свету.
Этот пожилой, степенный и величественный человек, тайный продавец казенных свечей, был очень удобным гостем, потому что никогда не задерживался в доме более сорока минут, боясь пропустить свой поезд, да и то все время поглядывал на часы. Он за это время аккуратно выпивал четыре бутылки пива и,
уходя, непременно давал полтинник
девушке на конфеты и Симеону двадцать копеек на чай.
— И прекрасно! И волшебно! — суетился обрадованный Лихонин. — Иди и сейчас же заяви хозяйке, что ты
уходишь отсюда навсегда. И вещи забери самые необходимые. Теперь не то, что раньше, теперь
девушка, когда хочет, может
уйти из публичного дома.
Девушка оделась и пошла послать дворника за матерью умершей. Товарищ продолжал утешать мужа. Мне было нечего делать, — я встал
уходить.
Сначала заглядывали к нам, под разными предлогами, горничные девчонки и
девушки, даже дворовые женщины, просили у нас «поцеловать ручку», к чему мы не были приучены и потому не соглашались, кое о чем спрашивали и
уходили; потом все совершенно нас оставили, и, кажется, по приказанью бабушки или тетушки, которая (я сам слышал) говорила, что «Софья Николавна не любит, чтоб лакеи и девки разговаривали с ее детьми».
Пружина безмятежного приюта действовала: Зина уезжала к мужу. Она энергически протестовала против своей высылки, еще энергичнее протестовала против этого мать ее, но всех энергичнее был Егор Николаевич. Объявив свою непреклонную волю, он
ушел в кабинет, многозначительно хлопнул дверью, велел кучерам запрягать карету, а горничной
девушке Зины укладывать ее вещи. Бахарев отдал эти распоряжения таким тоном, что Ольга Сергеевна только проговорила...
Бледная, задумчивая
девушка, по какому-то странному противоречию с его плотной натурой, сделала на него сильное впечатление. Он на вечерах
уходил из-за карт и погружался в непривычную думу, глядя на этот полувоздушный призрак, летавший перед ним. Когда на него падал ее томный взор, разумеется, случайно, он, бойкий гладиатор в салонных разговорах, смущался перед робкой девочкой, хотел ей иногда сказать что-нибудь, но не мог. Это надоело ему, и он решился действовать положительнее, чрез разных теток.
Слушавшая ее
девушка с головой
уходила в этот мир разных жестокостей, неправды, крови и слез, и ее сердце содрогалось от ужаса.
И, молча пожав им руки,
ушла, снова холодная и строгая. Мать и Николай, подойдя к окну, смотрели, как
девушка прошла по двору и скрылась под воротами. Николай тихонько засвистал, сел за стол и начал что-то писать.
— Спасибо! — тихо сказала
девушка и, кивнув головой,
ушла. Возвратясь в комнату, мать тревожно взглянула в окно. Во тьме тяжело падали мокрые хлопья снега.
Однажды из города явилась бойкая кудрявая
девушка, она принесла для Андрея какой-то сверток и,
уходя, сказала Власовой, блестя веселыми глазами...
Она была очень религиозна.
Девушкою собиралась даже
уйти в монастырь. В церкви мы с приглядывающимся изумлением смотрели на нее: ее глаза сняли особенным светом, она медленно крестилась, крепко вжимая пальцы в лоб, грудь и плечи, и казалось, что в это время она душою не тут. Веровала она строго по-православному и веровала, что только в православии может быть истинное спасение.
Она очень скоро
уходила, — видно, я ей совсем не был интересен. А у меня после встречи была на душе светлая грусть и радость, что на свете есть такие чудесные
девушки.
Первый портрет — 1877 года, когда ей было двадцать пять лет. Девически-чистое лицо, очень толстая и длинная коса сбегает по правому плечу вниз. Вышитая мордовская рубашка под черной бархатной безрукавкой. На прекрасном лице — грусть, но грусть светлая, решимость и глубокое удовлетворение. Она нашла дорогу и вся живет революционной работой, в которую
ушла целиком. «
Девушка строгого, почти монашеского типа». Так определил ее Глеб. Успенский, как раз в то время познакомившийся с нею.
«А мне надо еще беседовать с графом… — думала молодая
девушка. — Я все-таки
уйду к себе раньше».
Елизавета Петровна
уходила со слезами на глазах. Ей было жаль молодую
девушку и было обидно такое с ее стороны недоверие.
— А теперь
уйдите, — проговорила молодая
девушка. — Я не могу больше выносить вашего присутствия.
— Я знаю, чьи это штуки: это все мерзавка исправница… это она его научила… Я завтра весь дом ее замажу дегтем: он любовник ее!.. Она безнравственная женщина и смеет опорочивать честную
девушку! За это вступится бог!.. — заключил он и, порывисто распахнув двери,
ушел.
—
Уходите,
уходите! — гневно шептала
девушка, закрывая лицо своими тонкими руками. — Я лучше умру сто раз, чем один раз отдамся вам.
Уходите…
Нашлись такие любители скандалов, которые хотели потешиться над заговаривавшейся
девушкой, но какая-то добрая рука увела ее со сцены под одним из тех предлогов, при помощи которых заставляют
уходить из комнаты детей.
Девушка постояла, посмотрела ему в спину, повернулась и
ушла. С больным чувством обиды возвратилась она домой, уселась на полу, на маленькую скамеечку, за каким-то коленкором, который в тот день кроила, и, положив на колени подпертую ладонями голову, заплакала тихо, беззвучно, но горько.
— Экая важность, что у него! — возразила
девушка, успевшая уже оправиться и даже несколько успокоиться и облегчить себя тем, что отец так мягко встретил ее. — Что у него, что в другом месте, — не все ли равно? А зачем притесняешь меня? Кабы ты больше уважал мои человеческие права, я бы не
ушла от тебя. А
ушедши, куда же мне было деваться? Конечно, к Полоярову, потому мы друзья с ним.
Ой,
уходит солнце летнее
В темные ночи, за далекие леса!
Эх, осталася я,
девушка,
Без весенней моей радости, одна…
Довольный, что первый шаг его плана удался, Николай Герасимович сделал вид, что поверил ее болезни и
ушел в смежную комнату, предоставив молодой
девушке свободу заснуть с мыслью, что она водит его за нос.
Лариса имела вид невыгодный для ее красоты: она выглядывала потерянною и больше молчала. Не такова она была только с одною Форовой. Лариса следила за теткой, и когда Катерина Астафьевна
ушла в комнаты, чтобы наливать чай, бедная
девушка тихо, с опущенною головкой, последовала за нею и, догнав ее в темных сенях, обняла и поцеловала.
Нет, кабы были между нами путные люди, не
ушла бы от нас эта
девушка, эта чуткая душа, не ускользнула бы, как рыба в воду!
Я был чрезвычайно смущен, хотя скрывал это, и
ушел под предлогом выбора для Дэзи книги. Разыскав два романа, я передал их матросу с просьбой отнести
девушке.
Когда она отвернулась,
уходя с Ботвелем, ее лицо — как я видел его профиль — стало озабоченным и недоумевающим. Они прошли, тихо говоря между собой, в дверь, где оба одновременно обернулись взглянуть на меня; угадав это движение, я сам повернулся
уйти. Я понял, как дорога мне эта, лишь теперь знакомая
девушка. Она
ушла, но все еще как бы была здесь.
Разговор был прерван появлением матроса, пришедшего за огнем для трубки. «Скоро ваш отдых», — сказал он мне и стал копаться в углях. Я вышел, заметив, как пристально смотрела на меня
девушка, когда я
уходил. Что это было? Отчего так занимала ее история, одна половина которой лежала в тени дня, а другая — в свете ночи?
— Случается также, — начал Проктор и, обождав, когда из бесконечного запаса улыбок на лице
девушки распустилась новая, выжидательная, закончил: — Случается, что она
уходит, а они остаются.